«Летом 1812 года мирные арзамасцы узнали, что Земле Русской угрожает давно небывалое бедствие: идут на Русь французы, со всемирно-известным непобедимым полководцем Наполеоном во главе». Так писал о начале Отечественной войны 1812 года Н. М. Щегольков.

Жилось не дурно

«6 июля обнародован Манифест о всеобщем вооружении; скоро он получен был и в Арзамасе и прочитан во всех церквах. Приуныли жители Арзамаса. Жалко было Отчизну, нужно было защищать ее, но грядущее бедствие угрожало и каждому лично. Наступила пора Макарьевской ярмарки; по обычаю многие арзамасцы поехали туда торговать: и расстояние было близкое, всего 100 верст, и дела у всех были связаны с этой ярмаркой; но на этот раз знаменитая ярмарка и на ярмарку была не похожа. Не было видно на ней многих обычных и главных ея посетителей: москвичей, подмосковных и замосковных торговцев. Приехал туда, как и всегда, ко дню преподобнаго Макария преосвященный Моисей Епископ Нижегородский и Арзамасский, и сказал в монастырском храме такое слово, что все плакали и вполне осознали, что России грозит великая опасность, что нужно забыть свои интересы и ничего не щадить для спасения Отечества», - пишет наш историк-краевед.

И продолжает: «Почти два месяца прошло в тяжких скорбях и печали до тех пор, когда, наконец, арзамасцы достоверно узнали, что французы оставили сожженную, ограбленную и оскверненную Москву, а русское войско победоносно преследует их по пятам. Прошел год. Москвичи и дворяне проехали обратно; стали приходить добрыя вести о победах над врагами уже за пределами России. Привезли в Арзамас пленных французов, затем еще и еще…».

Пленным французам, как утверждал краевед, жилось в Арзамасе не дурно: они занимались кто чем мог. «Какие-то живописцы расписали все потолки в доме богатого купца Корнилова, оставив по себе надолго память своей прекрасной живописью… Какой-то доктор-француз вылечил многих больных и тем заслужил признательность арзамасцев… Многие французы подделались к русским дворянам, издавна падким на все французское, и поступили к ним в гувернеры и камердинеры… Какой-то арзамасский чиновник попал под суд за то, что вместо покупки полушубков для пленных французов, положил деньги в карман, а пленников познакомил с русским морозом…».　

Первоначально Нижегородская губерния выполняла лишь роль транзитной территории, через которую в 1812-1814 годы по этапу проходило множество партий пленных военнослужащих армии Наполеона. Но вскоре в различных уездах нашей губернии командованием русской армии был отдан приказ расквартировывать пленных до конца войны.

С местными обывателями у французов сложились доверительные отношения. Вероятно, сказывалась отдаленность Нижегородчины от войны. Интеллигентные русские дворяне охотно вступали с пленными в диалог, делились последними местными новостями с мест боевых действий. Правда, вот с мужиками-крестьянами французам иногда приходилось драться, поскольку те периодически их оскорбляли. В Арзамасе, несмотря на то, что из императорской казны на содержание военнопленных (в особенности офицеров) выделялись приличные деньги, некоторые из солдат промышляли воровством: по ночам выкапывали в огородах морковь, картофель и другие овощи. При приготовлении пищи нарушались правила обращения с огнем. Были и такие, которые вели себя совсем уж дерзко, осуществляли побеги и даже были уличены в убийствах.

Набили физиономию надзирателю

Известны мемуары французского капитана Шерона, находившегося в русском плену в Арзамасе. Правда, эти записи носят несколько предвзятый характер. Очевидно, Шерон хотел донести до западноевропейцев образ дикой и непросвещенной России, более того, ее глубинки (что еще раз подтверждает, что русофобия у «просвещенной» Европы к «немытой» России – с незапамятных времен).

Шерон писал, что жалование на содержание пленных офицеров было более чем достаточное - на эти деньги можно было ежедневно пировать. Он также вспоминал один случай. 23 августа 1813 года отставной солдат Семен Галанин пожаловался городничему Юрлову о том, что трое его постояльцев – французских обер-офицеров - в пьяном угаре вломились в соседнюю комнату другой его квартирантки Натальи Распопиной и стали приставать к русской мамзель, пытаясь совершить над ней… «гнусный поступок». На помощь бедняге попытался прийти сам хозяин дома, но один из пьяных «французей» схватил его за горло и вытолкал за дверь вон. После этакого курьеза попойка продолжилась с новой силой, и к ней присоединились еще с десяток пленных бонопартовых офицеров из соседних квартир.

Однако более терпеть беспредел от пьяного иноземного быдла их соседи, русские жильцы, не захотели. А поэтому на место происшествия были спешно вызваны органы правопорядка - городничий, квартальный надзиратель и унтер-офицер инвалидной команды. Однако разгоряченные «огненной водой» мусье подчиняться победителям наотрез отказались и, ругаясь «матерными французского диалекта словами», набили морду находившемуся при исполнении надзирателю.

Об инциденте доложили арзамасскому губернатору, который порешил, что за эту оказию пленных строго наказывать не стоит (им была положена ссылка в Сибирь), а вот кормить комаров в медвежьем уездном городе Семенове зачинщики пьяного дебоша более чем достойны. Чему пленные были несказанно рады: свою высылку из Арзамаса в семеновские леса они сочли чудесным избавлением от тяжелой каторги. А вот проживавший в Арзамасе коллежский советник

Об этом курьезном случае писал в своих мемуарах и князь И.М.Долгоруков, будучи проездом через уездный Арзамас и отразивший эти события под наименованием «арзамасская сумятица». Князь вспоминал, что как-то «пленным вздумалось подурачиться». Для веселья они обосновались в трактире, напились и, как у многих пьяных водится, стали вести, мягко говоря, «соблазнительные поговорки». Полицейский штат в то время в Арзамасе был мало укомплектован, да и тот по большей части состоял из пожилых, увеченных служак. Тогда в трактир вызвали городничего Юрлова, осуществлявшего надзор за пленными. Тот попытался их утихомирить и уговорить покинуть трактир, чтобы те пошли отсыпаться по своим «номерам». Но опьяневшие наполеоновские вояки стали доказывать свою правду-матушку и… набили городничему физиономию.

Месье императорский конюх

Может быть, французы в пьяном угаре решили припомнить Юрлову, что тот за какой-то проступок избил до крови палкой двух французских офицеров и постоянно писал на расквартированных в Арзамасе пленных доносы. Хотя, по сути, это была его работа.

Вот, например, одно из донесений, в котором 1 октября 1813 года городничий Юрлов оповещал начальство о факте беспробудного пьянства, безобразий и наглых выходок двух военнопленных - Николая Клоделя и Мориса Августина. Первый из них «почасту находится в пьянстве, в коем чинит буйные поступки, от которых хоть и был удерживаем, но остался непреклонным». К тому же в списке «пленных» Клодель записал себя обер-офицером и получал хорошие порционные деньги. Однако вскоре оказалось, что он вовсе не офицер, а 13-го егерского полка капрал. За дачу ложных показаний капрал Клодель был отправлен в Нижегородский гарнизон к подполковнику Баралю и придан военному суду за ложные показания, пьянство и драки.

Примерно то же произошло и с Морисом Августином, записавшимся в русские военные документы как императорский курьер, на деле оказавшись императорским… конюхом.

Но те французские «мусье», которые обвиняли городничего Юрлова в жестокости и неприязни к ним, были на самом деле несправедливы к нему и неблагодарны. Юрлов как мог заботился о плененных врагах матушки-России. Например, большой проблемой для пленных французов была теплая одежда. Еще в августе прибывшие в Арзамас партии жаловались на нужду в одежде и обуви, в связи с чем городничий затребовал у губернских властей средства на их закупку. В ответ получил от губернатора распоряжение прислать список требуемых вещей с указанием суммы. Арзамасский городничий в рапорте от 18 сентября доложил, что для покупки одежды требуется 3383 руб. 25 коп. по местным ценам. На что губернатор посоветовал договориться с продавцами о понижении цен. Городничий ответил, что с приближением зимы цены только увеличиваются. Однако военнопленные добровольно согласились довольствоваться суммами на починку старой одежды: офицеры – по 35 руб., служители – по 25 руб., офицерские жены – по 15 руб. Таким образом, удалось сэкономить 541 руб. 75 коп. Губернатор согласился на это, но предписал следить, чтоб суммы шли только на исправление одежды, а на другие надобности не употреблялись.

13 мая 1814 года последовало предписание об освобождении всех военнопленных армии Наполеона. Репатриация не распространялась только на тех военнопленных, которые состояли под надзором полиции, то есть совершили уголовные преступления во время содержания в плену. А Данила Афанасьевич Юрлов, отработав 20 лет в должности городничего города Арзамаса, обратился с просьбой об отставке. Отставка была принята, его с почетом проводили на заслуженный отдых.

Подготовил Ю. РУБЦОВ.

КСТАТИ

Существуют записи о том, что крестьяне в Нижегородской губернии, да и в других не желали хоронить умерших европейских вояк, умиравших от ран и морозов. Это нежелание возиться с захоронением трупов чужаков объяснялось, по-видимому, религиозными предрассудками. Например, французский лейтенант граф Карл фон Ведель, которого судьба занесла в Лукоянов, сообщил в своих записках, что тамошний поп проэкзаменовал его со спутниками на предмет знания азов христианства. Когда он установил, что немцы имеют неплохое понятие об Иисусе, Марии и Иосифе, и местный люд узнал об этом, все были очень удивлены, поскольку Franzusky (собирательное обозначение для всех европейцев, пришедших в Россию с Наполеоном) представлялись им людьми, ничего не знавшими о Боге и святых, и были хуже язычников. После экзамена отношение к пленным стало доброжелательным.

Вообще же пленные не гнушались пользоваться наивностью крестьян и, к примеру, гадали им на картах или пророчествовали (скажем, спрятали корову в лесу, а потом чудесным образом ее обнаруживывали). Морочить голову невежественным крестьянам было совсем не сложно, ведь они всерьез интересовались, есть ли во Франции солнце, и правда ли у Наполеона три глаза…

По-настоящему портили жизнь пленным лишь суровые морозы. Но они научились у нижегородцев вовремя растирать замерзшую кожу снегом, дабы избежать обморожения, а также оценили прелесть меховых сапог, валенок и прочих теплых вещей местного гардероба. Пожалуй, единственным, что как-то примиряло пленных с зимой, было зрелище распаренных крестьянок, выбегающих из бани и кувыркающихся в снегу.